– Левинин Семён Иванович?,- глядя на предъявленные документы, переспросила паспортистка.

– В некотором роде,- усмехнулся пассажир лет двадцати.

– Молодой человек, на паспортном контроле подобные шутки могут дорого стоить!

– Извините, ради Бога. У меня, наверное, акцент, да и волос на фотографии побольше, я понимаю. Почти шесть лет в России не был, родителей приехал повидать, да и по снегу соскучился. Видите ли, у меня два паспорта, и на одном из них я – Семён Иванович Левинин, а на другом – Самсон Леви, сын Йоханана.

– Много вас тут таких Иванычей и Семёнычей, - буркнула паспортистка, поставила несколько штампов и бесцеремонно провозгласила: «Следующий!».

Пройдя по зеленому коридору, Семён жадно вцепился глазами в толпу. Его должен был встречать отец.

– Сёма! – донеслось откуда-то справа. Неповторимо кудрявая голова продиралась сквозь толпу встречающих. Они обнялись.

– Как ты возмужал! – сказал один.

«Как ты постарел», - подумал другой.

У Семёна вдруг возникло странное, неприятное и даже пугающее чувство отчуждённости. «Нелепость какая-то», -продолжал он размышлять, пытаясь разобраться в собственных ощущениях. –«Вот я обнимаю своего родного папу, мы не виделись шесть лет, а я сам как будто отгораживаюсь от него…».

– Где твои кудри, Сёма?

– Сбрил, пап. Я же там всё еще в армии служу.

– Ну ты же не новобранец уже, почти три года отслужил…

– Верно, пап, но так в засаде посреди пустыни удобнее.

– Так вы и засады устраиваете?

– Пап, я артиллерист, нечего нам в засадах делать. Это я так, к слову. А те, кто действительно там сидят, об этом не распространяются.

– Ну как ты, сынок?

– Нормально, пап. Куда теперь?

– На автобусе до метро, а там до вокзала, и у нас будет еще пару часов до поезда. Завтра в шесть будем в Нижнем. Мама нас уже заждалась, наверное… Тебе не холодно? Я куртку дедову привёз.

– Давай. Не зря ж ты её катал. А то я три джемпера надел, а толку…

Желая восполнить пробелы за неполные шесть лет разлуки, оба беспрерывно говорили. Слова сближали, однако ощущение отчуждённости не покидало Семёна. «Вот она, цена разлуки, - подумал он, - даже с самыми близкими приходится сближаться заново».

***

Обе женщины, вертясь вокруг стола и завершая последние приготовления, суетились больше, чем делали.

– Грибы!.. Грибы-то что ж ты не поставила к картошечке? Там, в этой Израиловке, маслёнок – самый благородный гриб.

– Сейчас, сейчас… Несу, несу…

– Ну что ж ты в банке-то несёшь, ну мам?! Хоть в плошку пересыпь! Я сына столько лет не видела… Хочется, чтобы всё красиво было.

– Да, дочка, да… Сейчас переложу…

– Мам, суп переперчила, он же острое не ест!

– Да как же это?.. Где же?.. Я ж на кастрюлю две щепотки только, как всегда…

– А стопку-то ему поставить, что ль, мам?..

– Что ж, поставь.

– А уезжал-то ведь – совсем не пил… Зачем я только согласилась отпустить его туда?

– А я тебе еще до свадьбы говорила: на кой чёрт тебе еврей? Или сам туда сбежит или внуков увезёт…

– Мам, перестань, ей-богу.

– К какому Богу ты взываешь? К ихнему аль нашему?

– Какая разница, раз Бог един…

– А что ж воюют они там тогда, коль под единым Богом ходят?..

Звук ключа, провернувшегося в замке входной двери, прервал беседу. Однако суеты от этого только прибавилось. Все действующие лица оказались в прихожей, обнимаясь, целуясь, проливая слёзы радости – словом, встречаясь после долгой разлуки. Прихожая, будь она живой, опешила бы, наверное, от столь длительного присутствия всей семьи на её скромной площади.

– Ну что же мы на пороге-то толпимся? Небось, проголодались с дороги. Ну, брось ты сумку-то!..

– Да я подарки, мам, хотел…

– Потом подарки, никуда они не денутся. Иди мой руки – и к столу. На кухню, в ванной бельё сохнет!

Семён зашёл на кухню и машинально закрыл кран, из которого уже текла вода. «По-видимому, забыли закрыть», - промелькнула мысль. Он засучил рукава, приготовил полотенце и мыло, затем снова открыл кран, намочил руки и вспомнил, что кроме холодной, вода может быть еще и ледяной. Намылил крепкие ладони, смыл пену и тут же закрыл кран снова.

– Мам, а чего же вы воду-то включённой оставили? – поинтересовался Семён, садясь за стол.

– Да я курицу хотела разморозить на завтра, а тут вы пришли, я и забыла. Хорошо, что напомнил, пойду поставлю.

– Н-да… Вот она, великая держава... – провозгласил Семён. – Воды столько, что ею курицу размораживают. Причём не в тазике, а под струёй в раковине. Теперь понятно, почему у вас до сих пор нет микроволновой печи. – Он улыбнулся. – Она вам просто не нужна.

– А чего ты ёрничаешь? – вернулась мать. – И правда, мне печка не нужна. Я на газу погрею и в раковине разморожу. А ты не успел вернуться, как родную страну, которая тебя вскормила и взрастила, начинаешь поносить.

– Да я разве поношу, мам? Я, наоборот, восхищаюсь. Там у нас с водой напряжёнка, каждая капля на счету. Так там её даже самые несознательные граждане экономят, предаваясь общей идее сохранить озеро Кинерет. А русские туристы, если их попросят в гостинице не размораживать курицу в раковине, приписывают это еврейской жадности.

– А ты чего молчишь, еврейская ты морда?- обратилась жена к мужу. – Сбил ребёнка с панталыку, в сионисты его записал, а теперь молчишь?!

– А я его на сутки раньше встретил, - произнёс невозмутимым тоном чуть ли не последний еврейский интеллигент России. – Вот, даю тебе возможность с сыном пообщаться, - и, выдержав паузу, добавил с лёгкой иронией, - на отвлечённые темы.

– Вот и отвлекись от картошки-то с грибами, не для тебя старалась. Сёмочке оставь.

– А от чего же это ты, Семён, нам не привёз невесту свою показать? – вступила в разговор бабуля, доселе опасавшаяся говорить, чтобы не испортить торжество момента чем-нибудь простецки-деревенским и не вызвать тем самым гнева дочери.

– Да мы думали об этом, но она по-русски не говорит. Если тур купить по Питеру да по Москве… А так… Что ей здесь делать? Мне пришлось бы с нею нянькаться вместо того, чтобы с вами общаться.

– Так как же вы с ней объясняетесь? Это вот на этой вашей тарабарщине?

– На ней, бабуль, на ней. Ты только представь: язык Ветхого Завета.

– Ну чего ты молчишь? Чего ты молчишь-то, еврейская ты рожа? Мало того, что ты лишил меня сына, теперь вон и внуки по-русски разговаривать не будут!

– А ты не о себе думай, - возразил вдруг как-то совсем по-мужски Иван Вениаминович, - ты о ребёнке подумай. Ему там лучше. Сём, ведь так?

– Так.

– А чем лучше-то? Чем??? Тем, что вы там воду каплями считаете, что того и гляди вас там арабы растерзают и сожрут к едрене матери? Чем лучше-то, чем??? Промыли мозг юнцу идеологией…

– Вот о промывке-то мозгов давай не будем, мам. «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить»… С первого класса на развороте букваря читали… Даже я застал. А уж про Сталина, про это солнце народное, я вообще молчу.

– Вот и молчи. Ведь если, не дай Бог, убьют тебя там, дурака такого, что тогда?

– Тогда я умру русским, и меня похоронят за оградой кладбища, так как для них я не еврей. Там по маме национальность определяют. Гордись!..

– Ну что ж ты говоришь-то такое?! Ну какое, к чёртовой матери, кладбище?! – заревела Ольга Дмитриевна. – Вань, ну скажи ты ему…

– Ну мам… Ну что ты… - Семён обнял мать.

– Оль, ты чего? – с долесекундным опозданием спросил Иван Вениаминович, так, что могло показаться, что две эти фразы прозвучали одновременно.

– Оль, рыбу-то нести, что ль? – опасливо поинтересовалась бабушка.

– Неси, бабуль, неси, - сказал Семён, утирая слёзы матери.

– Не понимаю, за что её Святой Землёй называют, - не унималась Ольга Дмитриевна, когда бабушка Надя вышла на кухню. – Столько крови на ней пролили, что её уже давно проклятой называть надо, а не Святой, Землю эту вашу Обетованную.

– Вот такое мы безумное племя – люди. Племя, которое ради самого святого творит самые страшные грехи.

– М-да, абсурд… - поддержал отец сына.

– Абсурд здесь не заканчивается, - продолжала всхлипывать Ольга Дмитриевна. – Дед вон воевал не за святыни, а за Родину, чтобы внуки его ходили по свободной от захватчиков Родине, по русской земле, понимаешь, Сёма, русской?!

– Да, - вернулась из кухни бабушка с двумя тарелками. – Дед-то наш любил рыбачить… А эта – покупная, с магазина. Но тоже ничего. Сначала мужчинам, а нам сейчас принесу.

– Не поймите меня неправильно, - начал Сёма, когда бабушка Надя снова удалилась в кухню, - но я иногда радуюсь, что он не дожил до этих дней. Но не потому что внуки не будут ходить по освобождённой им Родине, а потому, что эти самые внуки, за которых он воевал, малюют на каждом углу свастику.

– Ой, Сёма, дебилы везде и всегда были, есть и будут. У вас там тоже выродков хватает.

– Хватает, мам, согласен. И, действительно, кресты во дворах малюют, скорее всего, дебилы, но вот руководят ими, к сожалению, очень даже умные люди, лишённые, правда, человечности, однако далеко не дураки. Поэтому уж если погибать, то за высокую идею, которой промыли мои мозги, а не за своё происхождение от рук неонацистов, как бы они себя там не называли. Но если уж совсем откровенно, то дело даже и не в этом. Много чести будет неонацистам, чтобы только из-за них я не хотел бы вернуться в Россию. Я долго размышлял, почему мне там лучше, и именно в моральном плане, а не материальном. И, действительно, почему? Здесь я – еврей, а там – русский. Здесь преступность, а там – терроризм. Здесь есть как говно, так и хорошие люди. И там – всё то же самое, как ,в принципе, и везде. Так в чём же разница? А в том, что ещё Горький сказал, что народу в России как песку – нескоро тот песок вычерпаем. В Израиле каждый человек, как и каждая капля воды, на счету. Там моя жизнь только за то, что я есть, стоит в разы больше. И я знаю, что мою батарею не пошлют на верную смерть только для манёвра, как Россия поступала с целыми полками. И моей каплей не будут размораживать курицу, а превратят пустыню в оазис. И покуда Россия не научится ценить то, что у неё в избытке, ей не избежать утечки воды, газа, нефти, леса, мозгов…

– А что ж вы рыбку не кушаете? – появилась с тарелками в руках бабушка Надя. – Остынет же. Кушайте, кушайте. Для мозгов полезно.

Кубышкин пустился в пересказ последних событий, найдя всех нас в сарае Лютикова. Правильнее называть этот сарай «сараем Гринёва», но Лютиков унаследовал его от Грини (так мы его называли) и передал его в коллективное пользование.

   Гриня рос без отца, с матерью не совсем обычного поведения. Она ни за что не выкидывала старых вещей, а захламляла всё, что могла. Вскоре сарай был забит. Она завалила чулан, сени, а когда принялась за избу, Гриня, было, попытался выбрасывать хлам без её ведома, но она каким-то мистическим образом узнавала об этом и обижалась на Гриню так, что могла не говорить с ним неделю. Я не раз был свидетелем того, как Гринёв безуспешно пытался уговорить мать выбросить ту или иную дребедень, но это всегда выливалось в истерику.( Читать дальше )

У порога дома покойного Егора Максимовича двое уже поджидали ныне здравствующего Бориса Фёдоровича.

– Хату ты купил? – спросил тот, что постарше.

– Да он, он! – всунул тот, что в кепке.

– Не лезь! – огрызнулся первый, - так ты хату купил? – повторил он свой вопрос.

– Я…

Борис Фёдорович не успел проговорить ничего более, как на его ухо обрушился увесистый деревенский кулак и сбил его с ног.

– Если завтра ещё будешь здесь, спалю тебя вместе с хатой!

Двое удалились. Борис Фёдорович оправился и поплёлся в дом, держась за ухо. «Воистину, как у Христа», - ухмыльнулся он сам себе и припомнил, как в московском метро ему досталось по правому уху от столичного хама. Теперь звенело в левом от хама провинциального. «Угадай, в каком ухе у меня звенит?», - подбадривая самого себя, обратился он к образу в красном уголке избы.

– В левом, – раздался мощный мужской голос, - Харитонов только с правой хорошо бьёт. Стало быть, звенит в левом.( Читать дальше )

Жизнь не чёрно-белая. Жизнь – это чёрное, белое и то, что между ними. И так во всём! В чувствах: любовь, ненависть и всё то, что между ними. В логике: верно, неверно и не совсем уверен. Кстати между логикой и чувствами нахожусь я… или ты, то есть наши личности. В писании: господь Бог, Сатана, а между ними мы – люди. Словом, плюс, минус – контакт. Ведь что есть жизнь?! Рождение, смерть и то, что между ними.

   История, которую я хочу рассказать, пятнадцатилетней давности. Сразу после распада Советского Союза к нам в село переехал столичный театральный режиссёр. Тогда ему ещё не было тридцати, но он уже успел поставить несколько спектаклей на московских и питерских сценах. Не ясно, что подвигло его к такой метаморфозе, но ходили слухи… впрочем, оставим их Вере Павловне и обеим столицам. Мы коснёмся только того, что знаем наверняка. Для меня имело огромное значение его желание работать в поле; а для наших девиц огромным значением было то, что он холост.( Читать дальше )

Близнецы спустились во двор и ринулись к качелям. Ванька подбежал первым и попросил брата поднять и подержать его наверху. «Давай,- сказал Данька,- только помоги мне. Оттолкнись ногами, а я попробую опрокинуться назад».

   Так и сделали. Через некоторое время сила тяжести взяла своё, и оба вернулись к равновесию.

   – Ну-у-у!.. – стал канючить Ванька,- подними меня.

   – Да брось, давай покачаемся.

   – Не-е-ет, подними меня!

   Из подъезда вышел папа. Только что наверху было решено, что бремя ответственности присматривать за детьми ложится именно на его плечи.( Читать дальше )

Не ново, что гулящий мужчина - мачо. Женщина же, позволяющая себе тень вольности, легко может быть названа падшей, мягко говоря. Вопрос - почему так? Не думаю, что дело тут в активности спермотозоида и пассивности яйцеклетки. 
  Испокон веков человечество задумывалось над смыслом жизни и не придумало ничего важнее продолжения самой жизни. Если с этим согласиться, то потомство - это наиважнейшее в жизни каждого человека: как женщины, так и мужчины. Если гуляет мужчина - он увеличивает шансы на выполнение своей наиважнейшей функции. Теперь женьщина. Как бы она не гуляла - родит она всё-равно одного, но не это важно. Важно то, что женщина, рожая, становится матерью и это стопроцентно. А вот становится ли мужчина при этом отцом? Никогда нельзя быть уверенным до конца. Изменяя, мужчина не чувствует состава преступления, так как он выполняет свой долг. Женщина, изменившая мужу, значительно уменьшает его уверенность. Каждый должен оставить после себя потомство. Именно поэтому мужчины так притесняли женщин. Я думаю, что это первопричина. Относиться же к ней можно по-разному. 

Я тут совершенно случайно упёрся взглядом в маленький аквариум, где прибывало пять мелких рыбёшек, носившихся туда-сюда. Главная из них постоянно бодала всех остальных, доказывая своё превосходство и утверждая таким образом, что аквариум пренадлежит ей. Три слабые рыбёшки были заняты только тем, что улепётывали. Самой мерзкой была последняя, вторая по силе. Каждый раз, как ей достовалось от первой, она спускала свою обиду и раздражение на трёх вышеупомянутых забитых и слабых по своему личному статусу рыбках. Смотрел я на всё это и думал, жили бы они в мире и согласии - на них было бы скучно смотреть. Ведь доказывать никому ничего не надо, стало быть виси на своей глубине и жди пока вода застоится от отсутствия в ней движения. 
  Посмотрел я на наш с вами людской аквариум и подумал:"И кого это мы веселим тем, что доказываем друг другу своё превосходство, утверждаемся в личном и общественном статусе, или просто напросто улепётываем?!".